А по мере того как сгущались тени и на небе вспыхивали звезды, зловещее пение раздавалось все ближе, и вот послышались возня и шорох на кровле, и легкое постукивание в окно, и Джон понял: эльфы вернулись, да не в одиночестве, не один, не два и не три, но всей шайкой, всем своим племенем, чтобы досаждать ему и сманить из дому Гризельду. Фермер стиснул зубы и заткнул уши пальцами, но когда, широко раскрыв глаза, он увидел, как эльфы скачут и кувыркаются, точно пузырьки в стакане, точно язычки пламени среди соломы, прямо у него на пороге, долее сдерживаться он не смог. Он схватил Гризельдину миску и швырнул ее, - вместе с водой и горохом, - прямо в хихикающие физиономии Маленького Народца! Раздался чуть слышный, пронзительный, чирикающий смех, топоток убегающих ног, - и все стихло.

Гризельда с трудом сдерживала слезы. Она обняла брата за шею и уткнулась лицом в его рукав.

- Отпусти меня! - взмолилась она. - Отпусти меня, Джон, только на один день и одну ночь, и я вернусь к тебе. Они рассердились на нас. Но меня они любят; и если я посижу на склоне холма под сенью дерев у заводи и самую чуточку послушаю их музыку, они сделают так, чтобы солнце засияло снова, и пригонят назад стада, и мы опять заживем счастливо. Ты только погляди на бедняжку Плута, милый Джон, он ведь изголодался еще больше меня.

Но Джон слышал лишь издевательский смех, и постукивание, и шорох, и голоса эльфов, и сестру так и не отпустил.

И вот в домике воцарились мрак и безмолвие, - да такие, что удивиться впору. За окном не перемещались звезды, капли воды не поблескивали в пламени свечей. Джон слышал лишь тихий, слабый, неумолчный шорох и шевеление, причем повсюду вокруг. Было так темно и тихо, что даже Плут проснулся от голодных снов, заглянул в лицо хозяйки и заскулил.

Брат с сестрой легли спать; и однако же, всю ночь напролет, пока Джон метался и ворочался на своем матрасе, шорох не утихал.