Он взъерошил выгоревшие добела волосы мальчишки точно таким жестом, как ерошил голову Вите. И нехорошая ревность вошла в её душу.

Витя холодно оглядела мальчишку с ног до головы и процедила:

— Надеюсь, он умеет работать с маской и ластами? Надеюсь, спасать его не придётся?

Она сказала это таким тоном, будто по меньшей мере десяток раз спасала вот таких приморских, пропечённых солнцем мальчишек, вытаскивала их, полузахлебнувшихся, дрожащих от страха, из морских пучин. Ей самой противно сделалось от этого своего тона. Но бывает же так — не остановишься, и всё!

Мальчишка задохнулся от возмущения, собрался что-то ответить, но сдержался, только покраснел лицом и шеей и катанул на скулах крутыми желваками. Папа и Станислав Сергеевич, глядя на них и слушая, снова принялись хохотать, хотя ничего смешного ни Витя, ни Андрей во всём этом не находили.

Втиснулись в экспедиционный ГАЗ-67 с откинутой брезентовой крышей, причём Вите пришлось сесть рядом с Андреем.

— Ох и выросла ты за эти недели! — удивился папа. — Просто ужас какой-то эти нынешние акселерированные дети! Ноги как у страусёнка.

Он перегнулся через сиденье, на секунду отпустив руль, нежно прижал к себе Витю, но ей не больно-то понравилось, что у неё страусиные ноги, а ответить она не смогла — отец уже разговаривал исключительно со Станиславом Сергеевичем.

Андрей мрачно молчал, вжавшись в угол машины, но Вите показалось, что при словах о страусёнке угол рта этого полосатого мальчишки насмешливо дёрнулся.

«Ну, ну, погоди, голубчик, ты у меня поусмехаешься! — Витя неожиданно ожесточилась. А мальчишка явно годился в козлы отпущения. — Ты у меня попрыгаешь, нечего распускать уши как у маленького Мука».