Однако в последний раз это было совсем круто: мужские гениталии. Да, нечто вялое, более-менее допустимое, и все-таки оно было там, на серебряном экране, можно сказать, реальней, чем в жизни.

Этого уже было слишком много даже для тех, кто восторженно приветствовал Б. по мере прохождения им предыдущих вех истории кинематографа. «Н-да, – бухтели они, – на сей раз он слишком уж далеко зашел!»

Но Борис, разумеется, видел дальше всех. Никакой эрекции и никакого проникновения – как объяснить эту небольшую оплошность музе созидательного любовного романа?

С этой точки зрения порнофильмы, которые они только что посмотрели, пусть и невольно, но все же имели больше связи с кардинальными эстетическими вопросами и проблемами, представленными кинематографом дня сегодняшнего, чем фильмы от главных кинопроизводителей, включая самого Бориса. Он сознавал, что свобода выражения и развития в кинематографе всегда плелась в хвосте свободы выражения и развития в литературе, пока, уже в самое последнее время, не стала тащиться в хвосте того же самого еще и в театре. Эротизм самой что ни на есть эстетичной и креативно-эффективной природы изобиловал во всех формах современной прозы – так почему же он не был достигнут или хотя бы серьезно испробован в кино? Не было ли в самой природе эротизма чего-то чуждого кинематографу? Чего-то слишком личного, чтобы поделиться этим с аудиторией? Возможно, единственный подход здесь мог быть сделан с противоположной стороны.

– Послушай, Сид, – спрашивал теперь Борис, – эти фильмы, которые мы только что посмотрели… ты не думаешь, что их можно улучшить?

– Чего? Улучшить? Ты что, шутишь? – Недосказанность, похоже, вечно отталкивала Сида. – Черт, да я лучшую пизду в туристском лагере для пожилых граждан видел! Проклятье, я почти всю дорогу даже толком не понимал, что я смотрю – порнофильм или выставку собак! Ха, жопой клянусь, их можно улучшить! Для начала хоть мало-мальски приличную пизду раздобыть!