Офицер, как и всегда, смягчился. Он понимал, что не в кукле тут дело, и не мог устоять перед горем несчастной матери. Как и всегда, он нежно обнял жену и, смахивая непрошенные слезы, катившиеся на черные усы, тихо примирительно сказал:

— Успокойся, Марусечка… Хочешь, я сам снесу куклу… Так будет лучше.

— Нет, Володя, позволь… Я взгляну еще раз…

— Пойдем… Отдадим куклу… Может, правда, тебе будет легче… Я понимаю, как тебе тяжело… — покорно сказал офицер.

Молодая женщина засуетилась и живо собрала целый узелок каких-то вещей.

На извозчике они живо добрались до той окраины Москвы, куда две недели тому назад привела их маленькая нищенка, встреченная случайно на панели у кондитерской Филиппова.

Офицер с женой снова вошли в ту же мрачную подвальную квартиру. Хозяева собирались пить чай. На грязном ящике стояли битые чашки, чайник без носика, лежали ломтики ситного, а на бумаге — кусочки сахару. Кругом сидел и стоял народ.

При виде офицера и его жены все как-то засуетились, встали, что-то прикрыли, что-то спрятали… Некоторые отошли, другие скрылись из вида.

— Вот мы опять навестили вас. Жена хочет отдать кое-что вашей дочке… Жалеет и любит она детей, — сказал офицер.

Рыжая женщина и её огромный сумрачный муж встали с табуреток, и подошли к вошедшим.

— А где же ваша девочка? — спросила молодая женщина.

— Она в трактир побежала за кипятком… Сейчас придет, — ответила хозяйка.

— Как это можно? Такую маленькую девочку в стужу посылать за кипятком.

— Наши ребята привычны, сударыня.

— Что она за маленькая! Такие ли бывают маленькие! Ей девять лет. Она все должна работать, — сказал грубым басом хозяин.

Офицер что-то хотел возразить, как вдруг примерзлая дверь со скрипом раскрылась, и девчурка-нищенка вбежала, таща огромный заржавленный чайник. Из него валил пар, и капала горячая вода. Девочка вся изгибалась под тяжестью ноши, громко, порывисто дышала. Она была в одном платье без платка на голове.