Норт начал двигаться, очень медленно сначала, и эльф все еще чувствовал боль, тупую, ноющую… исчезающую… А потом… потом человек над ним увидел в широко распахнутых глазах Гилморна удивление, оттого, что боль растворилась в нарастающей волне возбуждения, которое сам эльф еще не научился распознавать. Когда Норт перешел на более жесткий, быстрый темп, эльф непроизвольно застонал в голос, выгибая спину и откидывая голову. Теперь человек трахал его по-настоящему, сильно и резко ударяя бедрами по его ягодицам, проникая с каждым разом все глубже и задевая такие места, которые посылали по всему телу эльфа волны дрожи и острого, отчаянного желания, чтобы это продолжалось дальше. Чтобы Норт не останавливался… чтобы он только не останавливался…

Рука человека ласкающим движением коснулась его паха, и плоть эльфа восстала, как будто только и дожидалась прикосновения этой гладкой, широкой ладони с длинными сильными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями. Это было невероятно, невозможно, и Гилморн издал жалобный крик, чувствуя, как последние остатки его гордости сгорают в огне телесного желания, когда кольцо сжатых пальцев на его члене задвигалось вверх-вниз. А потом просто не осталось ничего, кроме сладкой дрожи, бурлящей крови, бешеного сердцебиения в унисон, ощущения соприкасающейся, трущейся друг о друга плоти… Эльфу казалось, что он растворяется, уплывает куда-то, что все вокруг рушится и исчезает, и пружина внутри него, наконец, закрутилась до конца и тут же развернулась, заставив конвульсивно содрогаться все его тело, от макушки до пят, и перед его глазами вспыхнуло ослепляющее солнце, и внизу живота все будто взорвалось. Вместе с семенем из него выплеснулся отчаянный крик, глаза его закатились, и Гилморн провалился в темноту, а последней мыслью его было: «Эру благословенный, неужели смерть так сладка…»