Одно наслаждение сменяется другим, не достигая конца, кружится голова... Щекочет язык, поток семени заполняет отважной гречанке рот, она тут же добивается другого. Пахучая жидкость ещё бежит по лицу, но прелестной девчонке этого мало: она насаживает себя влагалищем на уже слабеющий член и скачет верхом, исторгая мускулистыми пожатиями ягодиц новые волны страсти... Моя рука ловит её покачивающиеся груди, и я чувствую как в них бурлит подстёгнутая молодая кровь. Я тяну их вниз, к себе, бутоны сосков раскрываются, мой ноготь царапает их...

Эрна, угадав женским чувством мае желание, соскакивает и подаёт плеть. Она грациозно закинула руки на голову, приподнялась. Звонко ударяется плеть о тело девочки. Раз, другой. На нём, как зарубки, мокнут набухающие рубцы. Они перекрещиваются, сливаются в одно целое. Тонкая девичья кожица лопается. И кровь, сначала робко появляется кое-где, а затем бежит алыми струйками на пол.

Эрна обхватывает руками вновь заимевший силу член, и забавляется им, как мальчишка-подросток. Увлечённый ею, я падаю на ковёр, рука моя исчезает у Эрны в бедрах, и я проваливаюсь в небытие, в сон.

Утром я проснулся первым. Эрна спала как ребёнок, положив под щёку руку, свернувшись калачиком. Вошёл Русеф-паша. Плеть, отдохнувшая за ночь, вновь ожила в его руках.

- Вот негодница, господин её проснулся, а она спит! - Мой друг негодовал. И пока спросонья Эрна сообразила в чём дело, Русеф-паша уже вытащил её из постели и волок за волосы во двор. Там её растянули на четырёх столбах и начали бичевать.

Это было не моё, слегка обжигающее, распаляющее страсть постёгивание, а настоящая порка. Четыре евнуха стояли с кнутами, длинными, узкими как верёвка, и секли бедняжку. Кожа слезала клочьями. Та самая, которая была прижата ко мне всю ночь. Я выбежал во двор и попросил Русеф-пашу прекратить наказание. Зачем? - удивился он, но поднял руку. Кнуты остановились.