Миша (фамилию его я безнадежно забыл: со дня встречи с ним прошло более сорока лет) был постоянным пациентом психиатрической больницы. Он страдал тяжелой формой шизофрении. Болезнь практически разрушила его личность: он неадекватно отвечал на элементарные вопросы, плохо помнил прошлое – как далекое, так и события недавних дней. При этом основную часть своего времени он посвящал сочинению стихов. Поразительно: стихи его были талантливы. Персонал больницы мало интересовался этой странной склонностью Миши. Я же собрал целую коллекцию его сочинений. Дело в том, что я придумал простую, абсолютно безобидную мистификацию. Чтобы объяснить, в чем она состояла, я должен рассказать о круге людей, с которым примерно в то же время меня свела судьба.

Я стал интересоваться настоящей литературой. В середине 60-х в Ленинграде царила поэзия Иосифа Бродского, Глеба Горбовского, Виктора Сосноры. Через друзей я познакомился с Давидом Яковлевичем Даром (настоящая его фамилия была Ривкин; фамилия-псевдоним Дар практически повторяла инициалы – ДЯР), последним мужем очень известной тогда писательницы Веры Пановой. Дар также был писателем. Но те, кто хорошо его знал, запомнили Давида Яковлевича не благодаря его простой, светлой, но не выдающейся прозе (его произведений сейчас никто не помнит). Дар был выдающимся наставником литературной молодежи. Работа с пишущей молодежью ассоциируется в нашем сознании с ЛИТО (литературными объединениями), с руководством ими. Общение Дара – или, как мы его называли, Деда – с юными дарованиями слабо смахивало на канонические представления о творческом наставничестве.

Встречи проходили в квартире Давида Яковлевича. Дед принимал гостей на кухне. В первый раз увидев Дара, я поразился его внешности: растрепанный старик, с трубкой в зубах, слегка похожий на Эйнштейна. Он шумно радовался всем пришедшим. В речи Давида Яковлевича то и дело проскальзывали словечки из нового тогда молодежного жаргона: такие, как, например, «кайф». Он упивался музыкой полузапрещенных тогда «Битлз». Так и заявлял: