Антон чуть пошатывался, когда мы вновь поднялись на верхнюю палубу (здесь никого не было). Мы присели, его голова оказалась на моей груди. Он был доступный, но странно, что во мне вдруг возникли совершенно другие чувства. Он заснул, во мне страсть и вожделение боролись с обыкновенной человеческой нежностью. Я чувствовал его тепло, почти слышал в биение его сердца и его легкое посапывание носом во сне. Мне и так было хорошо с ним на руках, потому что сейчас во сне он был мой, только мой.

Свет на верхней палубе отключили. Луна освещала его лицо. Я смотрел то на него, то на серебристую лунную дорожку на реке, то на луну, и снова на его лицо... Я поправил на нем куртку и рукой почувствовал ледяной холод мочки его уха. Я опустился и осторожно взял ее губами. От его волос пахло каштанами.

Я понял, что он сразу почувствовал мое прикосновение, но не подал виду. Тогда я осмелел и прошелся языком по его шее, левой рукой проникнув под ширинку его брюк. Там было тепло и немного влажно, едва угадывались очертания его члена.

Когда я поцеловал его в губы, и стал упрямо проситься внутрь, он открыл глаза. Я не сразу заметил это в полутьме. Лишь на очередном изгибе реки, когда лунный свет упал прямо на его лицо, я увидел, что он пристально и вопрошающе смотрит на меня. Я на мгновение остановился в сомнении, но теперь уже он сам поцеловал меня, и улыбнулся...

- Тебе нравится? - с улыбкой спросил я.

Он еще шире улыбнулся, ничего не сказал, только поправил мою руку у себя между ног.

Больше не нужно было слов, все слова были забыты...

...Катер медленно возвращался в город. Антон спал у меня на коленях, я не замечал этого и разговаривал с ним.

- Знаешь, как тяжело понять и принять всю прелесть мужского одиночества.

Одиночества в другом, никому не понятном смысле этого слова, кроме геев.

Одиночества, когда ты с ним - один на один. И он - такой же, как ты, и ты - такой же, как он.