Золото было с ним, и золото было для него. Мычазх был абсолютно неправ, когда в своей пьесе <Николай Осипов> назвал таких людей, как Айчыыылыйы <куркулями и кровопийцами своего бедного народа>. Мычаах был низкорослым студентом ублюдочного вида, с которого постоянно слетало пенсне, когда он нагибался. В Петербурге друзья называли его <Ванька-встанька>. Его поздние сочинения, написанные на якутском, полны всевозможных мистических озарений, посетивших его, в большинстве своем под влиянием мухоморов, к которым он пристрастился в последние годы жизни. За год до смерти он принял посвящение в шаманство под Намцами. Когда он умирал, он сказал: <Шэ.> Сейчас Софрон видел памятник ему рядом с площадью Орджоникидзе; красногранитный Мычаах стоял на постаменте, вперив очкастый взор в небо, и в своей правой руке он держал книгу. - Ауа, - сказал Софрон и продолжил свой путь. Слева возвышался дом Семена Марга. Говорили, что род его был древним. Подъезд был прекрасен; герба не было; ананасы, словно чудесные плоды, росли в зеленом саду. Марга был убит своим сыном, который вступил в партию коммунистов, и затем стал главой Якутска. Когда сын вышел на пенсию, он часто прогуливался по улицам и дворам со собакой и виновато улыбался, думая о своем. Вероятно, он был жив. Софрон проходил мимо других домов и пустырей великого города, который хранил тайну и потенцию быть чем-нибудь еще; и, увидев развалины башни Саргыланы Великой, сказавшей однажды <Якутия есть все>, он с восторгом обнаружил в каждом камне этого прекрасного памятника других времен все запахи и ощущения якутской земли: и разноцветность тундры, где яркий свет может воссиять немедленно, как фотовспышка, и зажечь каждую точку пространства вокруг; и янтарную медовую пену полярного моря, имеющего выход в иной мир, или в никуда; и дождливую буйность обширной тайги, в которой переплетены коряги и деревья, и полумрак пронизывает все, словно сладкий сон святого духа таежных трав; и пустыни, и саванны, и горы, и плато; и небоскребы на берегу заливов и озер.