– Ты что, думаешь, никто не знает про тебя и эту шлюху? – неожиданно говорит Эллис. – Все это знают. Позорище.

Я не знаю, что ему ответить. Мне наплевать, знает он или нет, наплевать, кто знает, но я не хочу, чтобы узнала Луиза. У меня перед глазами лицо маленького Бобби, и я не могу от него избавиться.

Я поворачиваюсь и говорю:

– Сейчас не время. Оставь на потом.

Он, как ни странно, следует моему совету. Я поворачиваюсь обратно к окну, он – к дороге, мы настраиваемся на схватку.

Милгартский полицейский участок.

Десять вечера, средневековье.

Прямо из моего собственного смутного времени:

Вниз по лестнице – в темницы, поворот ключа в замке, звон кандалов и цепей, лай людей и собак.

Да здравствует Инквизиция:

Инспектор Радкин с короткой стрижкой, без пиджака – в конце коридора из белого света и белой жары.

– Спасибо, что соизволили присоединиться к нам, – ухмыляется он.

Эллис с кривой рожей и зудящими ладонями виновато кивает.

– Как дела у Боба Крейвена, все нормально?

– Да, отделался парой синяков и порезов, – бормочет Эллис.

– Нашли что-нибудь? – спрашиваю я.

– Полный набор.

– Есть что-нибудь конкретное?

– Возможно, – подмигивает он. – А у вас?

– То же самое, что и раньше: ирландец, таксист и мистер Дейв Кортина.

– Ну тогда ладно, – говорит Радкин. – Заходи.

Он открывает дверь в камеру, а там… твою мать.

– Это – твой, да, Боб?

– Да, – говорю я через силу, не чувствуя желудка.

Кенни Д., спенсерский парень в дешевых клетчатых трусах, распят на столе, как черный Христос: голова и спина прижаты к столешнице, руки вытянуты, ноги раскинуты в стороны, хрен и яйца открыты всему миру.

Радкин закрывает дверь.

Белки глаз Кенни лезут из орбит, он старается рассмотреть, кто вошел в его перевернутый вверх тормашками ад.

Он видит меня, и до него доходит: он один против пяти белых полицейских: Радкин, Эллис и я, плюс двое рядовых, прижимающих его к столу.