— Ты говоришь так, будто сама сидела с ним за чашкой чая.

— Я работаю, и у меня нет времени на визиты, но я ужинала с ним у «Джефни», и он потом раза два заходил ко мне.

— Значит, он тебе не так уж безразличен. Верно? Ужин, вечерние беседы… А он не обсуждал с тобой работу художника?

— Он вообще ничего не говорит о себе.

— Для мужчины это очень странно.

— Зато он всегда задает вопросы о жизни других людей, совершенно личные вопросы. Об источниках их доходов, богато ли они живут или нет.

— Ну, это естественное любопытство.

— Очевидно, Нью-Йорк выбил у тебя из памяти то, чему нас здесь учили, — никогда даже не упоминать о таких вещах.

— А ты все еще дитя, Эллен. Если бы я не знала тебя так хорошо, я бы могла принять твою наивность за позу. Ты спрашивала Беллилию, что она думает о нем?

Эллен молчала, будто не слышала вопроса.

— И пожалуйста, не говори мне, что он не приглашал ее на чай.

— Он часто приходит сюда по вечерам. Иногда они гуляют вместе, — спокойно сообщила Эллен. — Ведь Чарли и Беллилия его самые близкие соседи, если не считать фермеров вроде Килли или этих поляков там, на горе.

Неожиданно поднялся сильный ветер. В лесу зашумели деревья, ветер со свистом кружился вокруг дома, дергал ставни и стучал в стекла. И тут вдруг раздался мужской голос.

— Ужин готов. Беллилия хочет знать, готовы ли вы, — произнес Бен Чейни. Он стоял в дверях как хозяин, будто находился в своем собственном доме.

— Откуда у вас такие манеры? — возмутилась Эбби. — Разве вас не учили стучать в дверь, прежде чем войти?

— Но дверь была открыта.

Эбби посмотрела на Эллен, и та отвернулась.

Когда была еще жива миссис Хорст, в доме сохранялся принятый в те годы порядок и даже планировка. Будучи послушным, заботливым сыном, Чарли не хотел обижать свою дорогую маму критикой архитектурных вкусов ее отца и деда, однако не успели засохнуть цветы на ее могиле, как он открыл ящик, где хранились его планы перестройки дома.