Маму оставили дома – она так расстроилась и плакала, что не сумела пожарить даже яичницу. А братья спали.

Папа притих и всю дорогу молчал. И только годы спустя я понял, о чем он думал: о том, как его собственный отец провожал его на войну.

Мы приехали в аэропорт, поставили машину на стоянку и вместе поднялись в терминал. Там было много парней в военной форме с рюкзаками и вещмешками. Матери, отцы, жены, наверное, подружки и то ли дети, то ли младшие сестренки и братишки.

Бросалась в глаза форма прогуливавшихся по терминалу парами военных полицейских – зрелище еще год назад совершенно невиданное. Тыл во время войны преподносит невероятные контрасты: горе и радость, расставание и воссоединение, патриотизм и цинизм, парады и похороны.

Я летел в Сан-Франциско на "Американ эрлайнз". Пассажирами были в основном солдаты, моряки, морские пехотинцы и летчики. Немногие гражданские чувствовали себя в нашей компании неловко.

Отец собирался ждать до конца, но почти все родственники уже покинули терминал, и я уговорил его уйти. Он взял меня за руку и сказал:

– Возвращайся домой, сынок.

Какое-то мгновение мне казалось, что он прикажет идти вместе с ним и бросить идиотничать. Но сразу понял: он просил, чтобы я вернулся живым. Я посмотрел ему в глаза:

– Обязательно. Береги маму.

– Конечно. Удачи, Пол. – И ушел.

Через несколько секунд я заметил, что он смотрит на меня из-за стеклянной двери. Мы встретились с ним взглядами. А затем он повернулся и исчез из виду.

Я сверился с билетом и обнаружил, что мне в ту дверь, за которой скрылись многие родственники. В те дни провожающие могли доходить с улетавшими до самых ворот. И я подумал, может, вернется отец или придет моя подружка Пегги. Я запретил ей меня провожать, а теперь понял, что хочу повидаться еще разок.

Хотя там было много моих ровесников из Бостона, я не встретил ни одного знакомого. Так для меня начался год поисков знакомых лиц и попыток узнать их в чужих.