Гаспар побледнел, как полотно.

— Как я могу желать ему смерти? — ответил он наконец. — Что за мысли у тебя, Лучано?

— Тогда не будь таким нетерпеливым. Нет, вы только посмотрите, какой резвый монашек! Ты всегда такой? Всегда дуешься? Злишься неизвестно на что? Сеешь раздор? Почему бы тебе не относиться ко всему спокойнее? Представь, что ты в отпуске. В Риме есть на что посмотреть. Кстати, как прошла твоя встреча с кардиналом Кьярамонти?

— Что?

— Твоя встреча.

— А откуда тебе известно?..

Они пристально посмотрели друг на друга. Сказать ему правду? Рассказать все? Уместно ли это? Крохотные голубые, почти прозрачной голубизны, глазки монсиньора, пронзительные и холодные, смотрели на монаха, страстно сверкая.

— Что ему было нужно?

— Ничего. Мы играли в карты.

— В карты?

— В покер. И я проигрался в пух и прах.

Монсиньор преувеличенно весело хохотнул, а затем неодобрительно покачал головой.

— Мне кажется, что не подобает так обходиться с нашими гостями. Что взбрело в голову этому Кьярамонти? Кто еще там был кроме его высокопреосвященства?

— Монсиньор Луиджи Бруно и архиепископ Пьетро Ламбертини.

— Иными словами, la crème, de la crème,

— Разговаривали.

— Разговаривали, значит! — сказал Лучано с волнением, причины которого были непонятны брату Гаспару. — Выходит, его высокопреосвященство только и знает, что разговаривать?

— Еще он хотел, чтобы я надписал ему свою книгу.

— И ты надписал?

Брат Гаспар кивнул.

— Слушай-ка, я ревную.