— А, ты об убийце из Гавра, — Адамберг поднял на нее глаза.

— Он повесился в камере через десять дней после своей исповеди. Ты оказался прав.

— И ты расстроилась.

— Да. Я уж не говорю о своих шефах. Я прождала повышения еще пять лет. Типа ты мне принес разгадку на блюдечке, а я типа и слушать тебя не желала.

— И ты мне ничего не сказала.

— Я забыла твое имя, стерла его из памяти, выкинула куда подальше. Как кружку с пивом.

— И до сих пор на меня злишься.

— Нет. Благодаря нашему крысолову я занялась расщеплением личности. Ты не читал мою книгу?

— Просмотрел, — увильнул от ответа Адамберг.

— Я изобрела термин — убийцы-двойняшки.

— Да, — нашелся комиссар, — мне рассказывали. Они словно разрезаны пополам.

Ариана поморщилась:

— Скорее они состоят из двух несоприкасающихся частей — одна убивает, другая живет обычной жизнью, и они даже не подозревают о существовании друг друга. Это большая редкость. Например, та медсестра, которую арестовали в Аньере два года назад. Таких убийц-рецидивистов очень трудно разоблачить. Потому что их никто не может заподозрить, даже они сами. Кроме того, они соблюдают крайнюю осторожность, опасаясь, как бы их не застукала вторая половина.

— Помню я эту медсестру. У нее, по-твоему, раздвоение личности?

— Редкий экземпляр. Не попадись на ее пути гениальный сыщик, она бы так и косила направо и налево до самой смерти, даже не подозревая об этом. Тридцать два убийства за сорок лет, и хоть бы что.

— Тридцать три, — поправил Адамберг.

— Тридцать два. Мне лучше знать, я с ней часами разговаривала.

— Тридцать три, Ариана. Я же ее арестовал.

Она замешкалась, потом улыбнулась.

— И то правда, — сказала она.

— Значит, когда гаврский убийца потрошил крыс, он был не в себе? То есть действовала его вторая, преступная часть?