Вместе с тобой, я нашла письмо, в котором мне рассказали, что твоих родителей убили и я — твоя единственная надежда выжить. Я ничего не понимала и не хотела понимать, я была зла на Лили, на ее мужа, и на тебя; я была зла на тебя просто потому, что ты существовал на свете. Все эти годы я убеждала себя, что ты негодяй, неблагодарный мальчишка, которого судьба оставила на моем пороге, издеваясь над моей семьей — ты был мне в тягость. Я ни на минуту не сомневалась, что ты вырастешь отъявленным подонком, и старалась убедить в этом и Вернона. Все эти годы я и представить себе не могла, как ты страдал без материнской любви; как ты страдал от неведения того, кем ты являлся на самом деле. Но я снова и снова говорила себе, что ты все это заслужил, потому, что ты — сын Лили. А теперь…

Тетя Петуния утирала красные от слез глаза и старалась теперь не смотреть на племянника.

— Теперь, когда ты рассказал нам, что слышал, как она просила этого человека пощадить тебя и убить ее вместо тебя, я поняла, как я была к ней несправедлива.

Петуния замолчала, все еще утирая глаза и, по-прежнему, старалась не смотреть Гарри в глаза.

Гарри нашел в себе силы подняться с кровати и подойти к раскрытому окну, через которое в комнату бесцеремонно влетал теплый летний ветер, сопровождаемый лучами солнца. Он снова уставился в окно, глядя поверх соседних домов на небо, на котором еще виднелись немногочисленные остатки тех облаков, которые утренний ветер не успел отогнать за пределы видимости.

— Знаете, — наконец промолвил Гарри, — я рад, что вы избавились от ненависти к своей сестре. Я второй раз в жизни ощутил, что вы — сестра моей мамы.

Гарри повернулся к тете и посмотрел в ее заплаканное лицо:

— У вас, наверно, были основания так к ней относиться. Я говорю так потому, что знаю как это тяжело — принять то, что ты отличаешься от других людей. Мне было очень тяжело, а сейчас, когда у меня не осталось никого, кто бы меня любил, как сына, мне стало еще тяжелей.