— Да что ты говоришь?!—сказал я. Очень мне не нравилось, как она со мной разговаривает. — Откуда ты всё знаешь? Ишь ты!

— Мой друг, вероятно, ещё не учится в школе?—крутя носом, сказала она.

— Через год пойду,—сказал я. — Не долго ждать.

— Это неважно, — сказала она. — Не учишься — значит, не учишься.

— А ты-то учишься?—спросил я, хотя и догадывался.— Сама-то?

— Уже во втором классе,—сказала она.

— А почему не в школе?—спросил я.

— А я во вторую смену.

— А почему уроки не делаешь?

— А я ещё вчера вечером сделала.

— А собака почему такая длиннющая?

— А такая порода.

— А какая порода?

— А такса.

— А очки зачем?

— А низачем!

— Брюква ты!—крикнул я. — Каляква-маляква!

Она засмеялась, а мне до того обидно стало — и про папины рубашки я опять вспомнил, и про маму. — что я снова заревел во весь голос и ревел до тех пор, пока не услышал, как она говорит мне:

— Друг мой, ну, пожалуйста, ну, не надо, ну, не плачь, ну, хочешь, я дам тебе погулять с моей собакой, ты сам будешь держать её на поводке, раз у тебя такие неприятности ?

— Ладно,—сказал я, вытирая слёзы. — Давай сюда твою собаку.

Мы встали со скамейки и пошли по аллее, и я сам вёл на поводке длинную собаку и успокоился и даже обрадовался чему-то.

— Что рубашки! Что прачечная! Деньги-то у меня есть! Пойдём пить кофе с пирожками! Я тебя угощаю.

— С удовольствием, — сказала она.

Мы нашли стеклянный домик и в окошечке купили пирожков и кофе, после накормили собаку и только было собрались сами поесть пирожков, как вдруг я увидел совсем странную картину: воробей разогнался по воздуху и-и-и... ка-ак сядет с размаху на ветку! И ветка стала раскачиваться вместе с ним. Туда-сюда, туда-сюда. А он сидит важный такой, толстый и раскачивается. Как на качелях. И тут же к нему ещё трое подсели. Качаются. Сами. Ничего подобного я ни разу в жизни не видел и сказал об этом девочке в очках.