— Неужели, друг мой?—сказала она.—Довольно-таки занятно.

Кто-то говорит:

— Это их ветер раскачивает. Не иначе.

— Неправда, — сказал я. — Вы что, не видите? Они сами. Да и ветра никакого нет.

Одна старушка говорит:

— Ну прямо цирк, а?!

Некоторые, кто ели пирожки, заспорили, а я смотрел, как воробьи раскачиваются, и к кофе даже и не притронулся.

Вдруг я увидел ещё воробья. Одного. Он сидел совсем один на ветке и не раскачивался. У всех воробьев головки были серые, я заметил, а у этого совсем тёмная с пёстрым пятнышком на маковке. Грустный такой воробей. Мне так жалко его стало, что я отошёл в сторону и опять начал смотреть на тех воробьев, которые раскачивались. Народу смотреть довольно много собралось. Кто-то сказал:

— Если ветра нет, то тогда всё неправильно. Сами они не могут.

— Но вы же видите — раскачиваются!

— Значит, есть ветер.

— Так где он?

— Всюду! Всюду! Вот где!

Вдруг тётенька — продавщица пирожков — как закричит:

— Пошла вон, противная птица!

Все посмотрели, куда она кричит, и я увидел того грустного воробья с тёмной головкой. Он сидел на моём стакане, на краешке, и пил кофе.

Я заорал изо всех сил:

— Пусть! Пусть пьёт кофе! Не трогайте его!

Я так орал, что сам напугал его, потому что он сразу улетел к себе на дерево.

— Может, ему ещё какао подавай, а? Или шоколаду? — сказал кто-то.

Старушка говорит:

— А у нас рыбки жили. Так мы их кормили огурцами.

— Заметили, целый стакан кофе хотел выпить! Целый стакан! Остатки его не устраивают.

— А как он, по-вашему, будет остатки пить? Поперёк он в стакан не влезет, а вниз головой — боится.

— Сами вы боитесь!

И вдруг я так расстроился из-за этого бедного воробья, и про маму опять вспомнил, и так мне плохо стало, что я быстро запихал в карман пирожки, схватил свой чемодан и крикнул девочке в очках: