На самом краю.

Мужчина зовет жену, а сам припускает бегом. Она видит, куда он направляется, и спешит следом. Она недоумевает, потому что пристань скрыта от нее за деревьями — они темной стеной стоят на фоне воды, посверкивающей в предвечернем солнце.

Она наконец видит сына и вскрикивает, но Скотт никак не реагирует.

Мужчина не понимает, почему она кричит. Мальчик отлично плавает, иначе бы они не стали покупать дом у озера, хотя, конечно, вода в нем холодновата для плавания даже летом. Он не понимает, почему и сам несется к сыну — уже не по тропинке, а напрямик, через лес: продирается через кусты, не замечая хлещущих веток, зовет Скотта.

Если не считать их с женой криков, мир, кажется, погрузился в тишину и застыл, словно превратился в декорацию для этой сцены, словно замерли листья на деревьях, волны перестали плескаться у берега, а червяки остановились в земле.

Добежав до пристани, мужчина переходит на шаг. Он не хочет испугать мальчика.

— Скотт, — окликает он, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Мальчик не отвечает. Он стоит, сведя ноги и опустив руки по швам. Голова его наклонена, подбородок едва не касается груди, словно он изучает что-то в глубине или у поверхности воды в тридцати футах за пристанью.

Мужчина ступает на деревянные мостки.

Появляется жена. Младенец на ее руках начинает верещать, и мужчина поднимает руку, предупреждая жену: молчи.

— Скотти, детка, что ты тут делаешь? — все же говорит она с похвальным спокойствием в голосе.

Мужчина чувствует, что напряжение понемногу уходит. В конечном счете он нашел сына. Даже если мальчик упадет, он умеет плавать. Но все же какая-то часть его существа с каждой секундой все сильнее сжимается от щемящей тревоги. Почему Скотт не реагирует? Почему он стоит там?