И вот сейчас я стоял в маленькой палате этого госпиталя и смотрел на больную по имени Хелен Джонс.

Заметив меня, она что-то пробормотала, но тут же снова перевела взгляд на потолок.

– Здравствуйте, мисс Джонс, – поприветствовал я ее. – Я доктор Маккормик.

Девушка ничего не ответила.

Я подошел к кровати.

– Привет.

Она несколько раз мигнула, и из уголков глаз медленно потекли слезы.

Палата оказалась тесная, наверное, футов десять на десять, и сплошь заставленная мониторами и капельницами с биологическими растворами. По словам Ферлаха, Хелен Джонс проходила процедуру экстубации утром, но респиратор оставили в палате – на всякий случай, если вдруг понадобится снова. Я полистал лежащую на столе медицинскую карту.

– Мисс Джонс, – начал я, – я работаю в Центре контроля и предотвращения заболеваний. Мы пытаемся выяснить, что именно с вами произошло. Хотим сделать все, чтобы вы как можно скорее поправились.

Ответа не последовало. Больная просто продолжала смотреть в бежевый потолок.

– Я осмотрю вас, хорошо? Это быстро.

Считалось, что Хелен Джонс уже выздоравливает, однако выглядела она как человек, готовый в любую минуту умереть. Вид у девушки был желтушный – кожа нездорового желтого оттенка, белки глаз цвета мочи. Это могло оказаться результатом воздействия болезни на печень или же слишком долгого кровотечения. На тележке рядом с кроватью лежал фонарик-карандаш. Я взял его.

– Откройте рот.

Она не открыла.

Я осторожно положил пальцы на нижнюю челюсть и надавил, одновременно направив в рот фонарик.

Слизистая полости рта была усыпана, словно горошинами, коричневыми пятнами разного размера – как будто по ней стреляли из пистолета. Десны же казались совершенно бесцветными. Картина представлялась весьма неприглядной и тем не менее свидетельствовала о выздоровлении. Если бы болезнь продолжалась, то пятна оказались бы ярко-красными. А сейчас, казалось, кровь свернулась, потемнев, и организм старался вновь поглотить ее.