Мы начали их преследовать, а Чейз тщетно кричал в микрофон рации о том, что мы ведем огонь по мирным жителям. Так оно и было. Пять кварталов заполыхали почти одновременно. Причем нас задели, когда мы еще не успели получить ответ с командного пункта. До сих пор не могу забыть этот удар. Он был настолько сильный, что мне чуть не выбило зубы. Вертолет тут же наполнился дымом и закрутился в воздухе. Затем начал падать. Чейз изо всех сил пытался не потерять управление. Это лучший пилот из всех, кого мне доводилось видеть, а повидал я немало, поверьте на слово, но все равно для меня до сих пор загадка, как ему удалось посадить нас невредимыми на землю".

А на земле кошмар только начинался. Пожар быстро распространялся от одного дома к другому. Малоун и Уэйнрайт пытались укрыться в лабиринте улочек Эль-Чорильо. По ним вели прицельный огонь панамские солдаты (они засекли место падения вертолета), а также наши с воздуха, которые не знали, что на земле сейчас находятся их товарищи. По улицам метались обезумевшие от ужаса местные жители.

«Потом меня ранило в ногу, — продолжал Уэйнрайт. — Чья это была пуля, панамская или наша, так и осталось неизвестным. И вот, представьте, в этом аду Чейз ухитрился наложить мне на ногу плотную повязку, а затем взвалил на плечо и поволок в глубь какого-то двора. Помню, пару раз ему приходилось отстреливаться из пистолета от панамских солдат, засевших в одном из зданий. Как ему удалось отыскать этот подвал, одному Богу известно, но именно в нем мы благополучно просидели до рассвета, прислушиваясь к тому, как американские танки утюжат район Эль-Чорильо, ровняя его с землей. Позднее стало известно, что в ту ночь погибло две тысячи мирных жителей. Бог знает сколько было ранено. И все двадцать тысяч лишились крова».

Вскоре после этого Малоун подал рапорт об увольнении из морской пехоты.

«Когда у нас выдавалось свободное время, — вспоминает Уэйнрайт, — Чейз всегда что-нибудь рисовал. Иногда, вместо того чтобы пойти развлечься, он оставался в казарме и работал над эскизами. То, что он талантлив, было очевидно, но я понятия не имел, насколько он талантлив, пока не увидел его работы, когда он уже стал профессиональным художником. Не сомневаюсь, что той ночью в Эль-Чорильо он принял для себя какое-то важное решение и больше никогда не вспоминал о прошлом».