— Вот именно, — обрадовался Волька, — об голову. А Янчик — головой! Когда я уезжал… За день до того, как я, значит, уехал, он приходит. Я ему: «Ты чего, приперся?» А он, молча так, устанавливает кирпич на палисаднике, на этой… поперечине. Разбегается пр-р — рофессионально… Делает так, — Волька хищно набычился, словно собирался боднуть Анастасию Ивановну в живот, — и ка-ак врежется головой в кирпич!

Анастасия Ивановна перестала царапать ногти своими пилочками и подняла на Вольку заинтересованный взгляд. Инна перестала скорбеть и удивленно прикрыла ладошкой рот.

— Ш-штакетник — хрясь! Кирпич — тресь! Янчик по законам инерции пролетает вперед, в шиповник. И как заорет там! В колючках!

Волька окинул взглядом притихших попутчиц. Те сидели с открытыми ртами.

— Убился? — предположила Анастасия Ивановна.

— Куда там. Это вы Янчика не знаете. Хуже. Все сбежались! Даже с соседней улицы прибежали. Представляете? Никто не понимает, в чем дело! Штакетник валяется поломанный, Янчик в кустах торчит ногами вверх! Только им разве объяснишь, что это каратэ. Что поперечина, ну, доска эта старая, наверное, была, может, ей в обед сто лет и она вся сгнила, а тут Янчик по ней головой… А когда Янчика достали из колючек и он увидел весь размах разрушений, так он даже заикаться перестал. Вылечился. Вот. А потом, как назло, за ним папа прибежал. Тут Янчик, как его увидел, сразу опять заикой сделался. Представляете? Обидно, да? — И Волька скорбно потупился.

За окном вдали, у зеленой каймы горизонта, медленно поворачиваясь, плыла церковь с полуразрушенными куполами… Словно игрушка, которую рассматривают на ладони.

— Представляю… — нарушила тишину Инна, соболезнующе поводя курносым своим носом.

— Ничего вы, Инна, не представляете, — горько заметил на это Волька. И действительно, разве могла эта Инна, с таким бесчувственным выражением лица, представить, как тащили Янчика Пузаковского за ухо домой? А он шел, плакал и, как герой, повторял: «Од-дин п-приемчик! То-только од-дин!»