Волька поглядел со своей полки вниз. В купе было пусто. Только на столике звякали стаканы с чаем, в железных подстаканниках. «Ну и правильно, — подумал Волька, — отсеялись с детьми на промежуточных станциях». И, встав коленками прямо на нагретый пластик стола, он высунулся в окно.

Плотный, как вода, воздух, врезался Вольке в лицо. Как пули у виска, проносились придорожные кусты акации. И овраги с деревьями тоже проносились. На бреющем просвистел велосипедист, так что Волька даже не успел его разглядеть как следует. Рассматривал теперь стежку, по которой тому еще предстояло ехать, извилистую, как след дождевого червяка или как тропа недоверчивого шпиона в районе границы. О, сколько шпионов проползло, должно быть, здесь, прижимаясь животами к траве, чтобы утрамбовать стежку до такой превосходной степени! Первому, конечно, было мягче…

Но тут зазвенело. Из-за деревьев показался переезд. За полосатой рукой шлагбаума стоял одинокий заляпанный грязью по самые стекла «УАЗик». Дядька, очкарик в клетчатой кепке и рубашке с закатанными рукавами, разминался на обочине. От долгого сидения за рулем у него затекла спина, и теперь он, взявшись руками за бока, наклонялся вправо и влево, тоскливо поглядывая в сторону проходящего поезда.

Волька пролетел мимо дядьки с шиком и грохотом. Вначале он хотел помахать или крикнуть что-нибудь, но сразу передумал. Высунуть язык и скорчить рожу, не рискуя собственным достоинством, любой дурак может.

Вот в каком чудесном расположении духа находился Волька, когда за его спиной кто-то отчетливо произнес:

— Очень даже свинья. Какая — нибудь мартовская.

Волька опешил. Во-первых, он был не совсем одет. Во-вторых, он действительно, как-то незаметно для себя, забрался на стол с ногами, что, конечно, было свинством. Оглянувшись, Волька лишь секунду пребывал в замешательстве. В следующее мгновение, сделав сложный кульбит, он нырнул на свою полку и укутался в простыню.