Он стоял у окна в шикарной резиденции, которую его отец держал уже много лет в роскошном, похожем на музей отеле «Плаза», и обдумывал свое двухмесячное американское прошлое. Оно было богатым, но беспозвоночным: как праздная, привилегированная медуза на спине отцовского океана, он совершал ежедневно свою безмятежную одиссею по фантасмагорическим плейбойским местам.

После фейерверков встречи в аэропорту Кеннеди и волнующей церемонии официального признания отец опять ударился в свои нескончаемые путешествия. Но звонил каждый день и всегда приглашал на уик-энд в города, где сам в тот момент находился. Так Марио узнал Флориду, Чикаго, Лос-Анджелес и заодно кучу подробностей из прошлого отца, который становился очень разговорчивым, когда бывал в настроении.

Взаимное душевное картографирование на этих встречах умножало мосты контакта. Отец говорил ему о своих мучениях в немецком лагере, о послевоенной эмиграции в Америку, о бедной, полной в первое время лишений жизни, которая стала своеобразной прихожей успеха для многих таких же, как он. Два раза выгодно женившись, он имел трех сыновей - Карло, Энрико и Витторио, погибших в автомобильных катастрофах. Но лишь Марио, потерянный ребенок первой любви, всегда занимал первое место в тайнике его сердца. Последнее утверждение делало сомнения Марио еще более мучительными: почему только сейчас, спустя тридцать лет, отец вспомнил о нем, признал, взял к себе? Однако тот не торопился перекинуть своим решительным ответом мост через глубокую душевную пропасть, которая угрожающе зияла между ними. Под целым рядом предлогов он избегал говорить об этом.

- Похоже, ты не готов разрешить одно мое сомнение, - бросил наконец вызов Марио, потерявший терпение.

- Пожалуй, это ты еще не готов меня выслушать.

- Что ты имеешь в виду?

- Тебе нужно как следует узнать правила игры по-американски, чтобы справедливо судить обо мне. Иначе можешь оказаться несправедлив и в отношении меня, и в отношении самого себя.