Этот разговор происходил в Майами, в тени его двадцатиэтажной гостиницы - колоссального цилиндрического строения из бетона, стекла и никелированных сочленений, выделявшегося на фоне буйной зеленой растительности побережья подобно гигантскому ананасу.

В полном одиночестве они купались в бассейне сада, уединенные от всего мира. Отец только что вышел из зеленовато-голубой воды. Высокий, широкоплечий, он, несмотря на свои шестьдесят девять лет, совсем не имел излишнего веса или отвисшего живота. Напоминал состарившегося, но еще крепкого бойца. Два глубоких шрама на правом боку усиливали впечатление. Он сел в камышовое кресло под огромным сомбреро разноцветного тента, закутанный в белый купальный халат, с олимпийским спокойствием на широком челе. Такое выражение лица усиливало неземное спокойствие этого райского уголка, с банановыми деревьями, финиковыми пальмами, магнолиями, под раскаленным солнцем Карибского моря, своим темно-золотым цветом напоминающим жженый сахар. Нетерпение Марио выглядело несколько неприличным на этом кротком мирном фоне. «Не суетись, напрасно стараясь раньше времени постичь секреты богов», - услышал он совет внутреннего голоса. Позже он увидел в кабинете дирекции большую фотографию в золотой окантовке. На фоне того же райского уголка стоял семнадцатилетний загорелый мальчик, с ликующей улыбкой школьника во время летних каникул. «Это Карло! Твой сводный брат. Старший из трех...» - уведомил отец.

Хотя было и бессмысленно жалеть тень давно прошедшего, Марио испытывал именно такое горькое ощущение. Вспомнил проклятые годы своего юношества, когда он работал, будучи в Пирее учеником в механической мастерской, целыми днями обливаясь горьким потом. Именно им он вспоил худосочную розу своей юности, для того чтобы она преждевременно увяла. Почему же это допустил его богатейший отец?

Этот вопрос вновь вырвался у Марио в следующий уик-энд в Чикаго, когда он смотрел вместе с отцом на замерзшее озеро Мичиган.