— Малыш, да папа спит и видит, когда же вы встретитесь!

Мальчик улыбнулся. У него на щеках были ямочки, а внизу не хватало одного зуба. От этой улыбки Тома Сойера меня как током ударило. Люк схватился грязными руками за рукава моей белой блузки. Грязь просто сыпалась у ребенка из-под ногтей, и я знала, что блузку придется стирать. Но эти ручки, шустрые и легкие, они заколдовали так, что я смолчала.

Тут Люк сказал:

— Я собрал сумку.

— Уже?

— Я могу собрать и твою. Просто не знаю, куда положить некоторые особые вещи, солнечные очки или витамины. Ах да. И бумаги из суда, на опеку.

По-моему, при этих словах я снова почувствовала разряд электричества. И ответила, что Люк хорошо сделал, оставив мне эту заботу. Потом мальчик спросил, не пора ли готовить холодильник.

— На следующей неделе, — ответила я.

В холодильнике стояла минералка. Я уставилась на дверцу, где на магнитах висели фотографии Брайана. Целая дюжина — в летном комбинезоне, рядом с его «F/A-18», или с Люком на плечах. Джесси называл это место капищем. Я нарочно поместила сюда его фотографии, чтобы Люк каждый день видел лицо отца. Так он не должен его забыть.

Я задержала взгляд на одном снимке, сделанном в Сан-Диего, в момент когда «Констеллейшн» заходил в порт. Возвращение авианосца домой всегда внушительное зрелище: строй моряков по краю палубы, развевающиеся на ветру флаги. На берегу ждали семьи — тысячи людей, готовых взлететь от радости. Я посмотрела на фото, сделанное в момент, когда брат сошел на берег: Брайан обхватил сына руками, уткнувшись лицом вего шею. Замечательный миг. Всегда бы так.

Люк погладил мои руки. Темные, светящиеся радостью глазенки были широко открыты. Глаза его матери. Мальчик сказал:

— Сколько часов осталось до того, как мы попадем в мой новый дом? Сколько точно?