Много лет дом простоял совершенно заброшенный.

Догнав няню посередине квартала, я велела ей вернуться. Потом переоделась в джинсы и нормальные туфли, накинула на плечи зеленую вельветовую куртку Джесси и подхватила со стола ключи от машины.

Когда на своем белом «эксплорере» я подъехала к дому Табиты, на западе догорало красное заходящее солнце. Дорога виляла вверх по оврагу среди бесконечных песчаных проплешин на зелено-серой траве. Чувствовался слабый запах эвкалиптов и горчицы. Двумя тысячами футов ниже лежал город, и этот вид производил отличное впечатление. Между горами и Тихим океаном, словно лента из бархата, мягкая и слегка мерцающая, расстилалась Санта-Барбара.

Сам по себе дом казался заброшенным. На дощатой облицовке висели лохмотья отслоившейся серой краски, лужайка заросла сорной травой, полегшей и спутанной, точно запущенная борода. На стук никто не отозвался, и я заглянула в окно.

В гостиной я увидела несколько простецких стульев и письменный стол, забросанный перьями, карандашами и рисунками. На неухоженной кухне лежали сваленные, как попало, пластиковые мешки с банками из-под кукурузных хлопьев и консервированного фарша. Не этими ли деликатесами Табита кормила Брайана? Неудивительно, что брат предпочитал уходить в море.

К холодильнику магнитами в виде терновых венцов прилепили рисунок. Капище, версия вторая. На рисунке был портрет Питера Вайоминга. Я посмотрела в стекло, наклонив голову набок. Очевидно, что в свой дом Табита возвращалась не однажды.

Вернувшись к машине, я достала флайер «Оставшихся». Понятно. Питера Вайоминга не могла удовлетворить одна лишь демонстрация ненависти на похоронах Клодины. Тем же вечером он приглашал всех правоверных христиан зайти на встречу под названием «Заявление после протеста».

Я взглянула на часы. Наверное, Вайоминг только-только размялся. Мотор негромко заворчал, и я поехала вниз по долгой, очень долгой дороге. По дороге, что вела в ад.