Церковь Питера Вайоминга стояла в центре города, в бойком месте на одной из самых оживленных улиц. Над церковью на выкрашенном в индиго небе висел кусочек луны.

Когда-то здание было книжным магазином. Сквозь витринные стекла я видела людей, сидевших там и тут на раскладных стульях. Невостребованная куча сидений громоздилась на открытой торговой площадке под режущим глаза светом флуоресцентных ламп.

Пульсируя, сквозь стекла доносилась музыка, тревожная по своей энергетике. Жесткий ритм задавали пианино и басовая электрогитара.

Толкнув дверь, я вошла внутрь. Тело плотно окутали тепло и звук. В пространстве висела густая, влажная атмосфера, состоявшая из пота и жары. Загривки мужчин блестели, а женщины обмахивали себя цветными брошюрами на библейские темы. На импровизированной сцене стоял хор в алых облачениях, живо выкрикивая слова о силе, скрытой в крови агнца. Перед хором танцевали три совсем еще юные девочки с жезлами. Одетые в трико с серебряными блестками, они вертелись с энергией настоящих каратисток.

Я взяла со стола ксерокопию с перечнем служб и задержалась около дверей, старательно высматривая Табиту. Однако взгляд постоянно упирался в одинаковых, будто вырезанных по шаблону людей: женщин в юбках, с накрученными муссом пирамидами причесок, коротко стриженных мужчин в джинсах и тяжелых ботинках.

Прилипнув к окну и стараясь быть не слишком приметной, я стояла, как перст, в джинсах, удобных туфлях и мужской куртке.

Тем временем вперед выступила певица, исполнявшая соло. Дородная, с галечно-серыми глазами и заплетенными в косу и оттягивавшими голову назад волосами цвета необожженной глины, она пела неприятным высоким голосом. Вопль о воинах Господа, избивающих нечестивцев.

— Повергнем их в прах, мужеложцев и блудниц! — пела она.

— Повергнем их в прах, слишком поздно рыдать! — эхом отзывались прихожане.