— Правда?

Собираясь уходить, Херси надел пиджак поверх своей черной футболки с восходящим солнцем на груди. Для солидности в переднем кармане он носил три шариковые ручки. Стригся он, как правило, в «Асторе» и предпочитал костюмы из миланской ткани.

— Как насчет этого Хайлана? — спросил он, направляясь к выходу. Хайлан был яхтсменом, о котором они собирались делать следующий фильм. Стрикланд уже назначил встречу с ним.

— Трудно сказать, — ответил Стрикланд. — С одной стороны, он наш патрон, а с другой, у него жестокое и примитивное лицо.

Смех Херси эхом прокатился за дверью.

Оставшись в монтажной, Стрикланд принялся просматривать еще один ролик, пропуская какие-то кадры и внимательно вглядываясь в другие. Сцены с птицами производили особое впечатление. Взлетающие фламинго, ласточки на кактусах, голуби и грифы на пальмах — он потерял счет пленке, изведенной на пернатых. Перед глазами возникали мифические и геральдические видения. Губы сами собой шептали: «Палома». Птицы были своеобразным символом страны.

Самыми непостижимыми были кадры с мертвецами. Трупы в фильме приковывали внимание не только потому, что они являлись наглядными свидетельствами драмы и насилия. Стрикланд задумался над тем, что мертвые всегда кажутся смирившимися со своей судьбой. Где бы ни настигла их смерть и как бы далеко ни зашел процесс разложения, их вид действует чуть ли не утешительно, как бы показывая, что если они смогли принять это со смирением, то тебе это тоже будет по силам.

Он поднялся в свое логово, достал марихуану и соорудил самокрутку. Потягивая кисловатый дурман, еще раз прогнал пленку, которую смотрел вместе с Херси. Интервью поразили его. Люди были лишены всякой осмотрительности. Он сидел за аппаратом, обхватив себя за плечи, и сотрясался от смеха. А воображение уже накладывало на экран тени мелькающих в беспорядке птиц, которые будут комментарием к лепету и неразберихе в стане людей. Предстоящая работа воодушевляла Стрикланда. "Какая работенка у тебя впереди, старина", — с удовольствием говорил он себе.