Его лицо стало серым, как цемент. Он сразу подумал, что это был ребенок от кого-то другого. Когда я в конце концов убедила его, что никого другого не было, и до него дошло, что речь идет о его ребенке, он разозлился еще больше.

— Зачем ты это сделала? — орал он. — Какая разница, сколько у нас детей — двое или трое?

— Для тебя-то никакой, — визжала я в ответ, — а для меня — разница огромная! Я хочу жить своей жизнью. Меня засасывает твоя депрессия, я не справляюсь, а тут еще один ребенок — и все станет еще хуже. Ты что, не соображаешь?

Сварился кофе. Я налила себе большую кружку с надписью «Моему любимому футболисту» и отхлебнула глоток. Я не знала, что делать. Звонить в полицию? Да нет, это уж слишком. Сначала надо поговорить с Геертом. Прямо сегодня. Как бы он ни был обижен и зол, то, что он сделал, не лезет ни в какие рамки. Я была уверена — он жалеет об этом. Он написал эту открытку прошлой ночью, в дурном пьяном угаре, когда не мог уснуть.

Геерт осторожно приоткрыл облупившуюся темно-зеленую дверь и выглянул в щелку воспаленными глазами. Я промокла до костей и была вне себя от злости.

— Да открой же, черт возьми, я мокрая насквозь, — сказала я и пнула дверь.

Еще не до конца проснувшись, он снял дверную цепочку.

— Спокойно, — пробормотал он и впустил меня.

Нас представили друг другу шесть лет назад во время конкурса на «разогрев» для группы «Хилерс», и когда я пожала его узкую сильную руку, по моему телу пробежала дрожь. Взгляд его больших темно-карих глаз, казалось, умолял о любви. Он был вылитый цыган — копна густых черных кудрей и длинное нескладное тело.

А уже через два часа я лежала на его матрасе, пьяная и по уши влюбленная, не обращая внимания на бардак в его комнате и на то, что он среди бела дня распил бутылку водки. Через три дня он переехал ко мне. Моя дочка Мейрел игнорировала его пару месяцев. Она видела, что мужчины, в том числе и ее отец, у меня долго не задерживались. Но Геерт остался, завоевав и ее сердце. А потом мы с ним родили еще одного ребенка, Вольфа.