На нем была серая футболка и трусы-боксеры. Он на цыпочках заторопился впереди меня вверх по лестнице, назад в тепло.

— Давай поднимемся, я накину что-нибудь, — сказал он.

Я пошла за ним и, глядя на его тощие, покрытые гусиной кожей ноги, почувствовала, что на смену злости в моей душе приходит щемящая жалость.

Сиб, наш ударник, отправился на пару месяцев в Непал — искать себя. Я обещала ему поливать цветы, забирать почту и кормить кота. Сиб знал, что у нас с Геертом дела неважные, и, когда передавал мне ключ, сказал, что его этаж может быть использован, в случае чего, как запасной аэродром. Вот там и жил теперь Геерт, разведя присущий ему страшный беспорядок. На столе стояли пустые пивные бутылки, три пепельницы, полные окурков, полбутылки вина, белый пакет с остатками еды из китайского ресторана, которую теперь доедал Марвин, кот Сиба. Геерт перенес матрас из спальни в гостиную, и на нем лежала сейчас бас-гитара и ноты. Из душа доносились знакомые звуки. Он напевал все ту же мелодию, которую я слышала почти каждое утро все эти шесть лет: «Я проснулся утром с мыслью о тебе».

— Хочешь кофе? — спросил он, входя в комнату. С его мокрых волос на свитер еще капала вода. Я кивнула, посмотрела на него, на его изможденное лицо — и не нашла в себе ни следа ненависти. Мы оба закурили, пытаясь найти нужные слова. У меня не хватало сил начать разговор об открытке. Геерт вышел в кухню и вернулся с двумя дымящимися кружками и пачкой сахара под мышкой. Дрожащими пальцами я вытащила из сумки открытку и положила ее перед собой на стол.