– Конечно, тебе этого не понять, бледное свиное ухо! Человеку, который пускает в ванной воду, чтобы не слышать справедливых слов своего наставника, любая гадость может показаться чудом искусства.

– А что тут такого плохого? – обернулся Римо к корейцу, показывая на экран.

– Что тут плохого?! – возмущенно повторил старик. Он сказал это так, словно и ребенок мог понять, что дело скверно. – А где доктор-алкоголик? Где мать-одиночка? Где пытающаяся то и дело покончить с собой жена? Где дети-наркоманы? Где все то, что сделало Америку великой нацией?

Римо снова посмотрел на экран.

– Я уверен, что все они там, Чиун, просто в этом сюжете чуть больше реализма.

– Если мне захочется реализма, я всегда могу поговорить с тобой или с другим болваном. Но когда у меня возникает потребность в красоте, я включаю эту машину и смотрю дневные драмы.

Чиун поднялся с коврика одним быстрым неуловимым движением, словно вихрь желтого дыма. Он подошел к четырем огромным лакированным синим с золотом сундукам, которые стояли друг на друге в углу, возле кровати. Пока Римо смотрел на экран, Чиун открыл верхний чемодан и стал выбрасывать из него содержимое.

Римо обернулся, когда вокруг него стали падать куски мыла.

– Что ты делаешь? – осведомился он, когда у него на плече оказалось полотенце с надписью «Холидей Инн».

– Ищу контракт между Домом Синанджу и императором Смитом. Посылая мне «Мери Хартман, Мери Хартман!» вместо «Молодой и дерзновенный», они нарушают наше соглашение. Если они не ценят мои услуги, то я сочту за благо подать в отставку, пока не случилось худшее.

Римо подошел к сундуку, в котором копошился Чиун.

– Возьми себя в руки, папочка. Произошла ошибка. Они ведь, кажется, больше не совершили ничего предосудительного, или я ошибаюсь?

Чиун проворно выпрямился, на его пергаментном лице появилось выражение притворного удивления.

– Они мне прислали тебя, – прокудахтал он, после чего снова согнулся над раскрытым сундуком. – Хи-хи-хи! – засмеялся он. – Они прислали мне тебя, скажешь, нет? Хи-хи-хи!