Почему? Я знаю почему. Когда зарядку в последний раз делали? Молодежь, молодежь… Вот я, например: каждое утро в семь — подъем, зарядочка с гантелями, потом бегаю в парке. А зимой купаюсь в проруби. И давление не скачет, и сердце не шалит. Только вот курю много. — Он с осуждением покосился на свою сигарету, «Собрание», с золотым ободком. — Жена говорит: бросай, бросай, — а не получается. Привычка. И вообще, мои юные друзья, что может быть лучше, чем чашка крепкого кофе, пятьдесят капель коньячку и хорошая сигарета? Не знаю, как вы, а я люблю наш, армянский. Старые товарищи не забывают, шлют из Еревана. Иногда заработаешься до ночи, устанешь как последний пес, вынешь из шкафа бутылочку, нальешь — запах, запах какой! Я ведь когда в Москву из Саратова в институт поступать приехал, не то что на коньяк — на пиво с трудом наскребал…

Меня это развязное балагурство начало беспокоить. Когда человек, чей секретный банковский счет в оффшорной зоне заблокирован, так себя ведет, становится неприятно. Но к делу Борис Борисович и не думал переходить.

— Я когда в Москву приехал, — продолжал он невозмутимо, похлопывая ладонью по кожаному подлокотнику, — у меня такой маленький был фибровый чемоданчик, один. В нем две рубашки, одни брюки и галстук. Мне галстук дядька подарил на день рождения. Красивый такой, с павлинами. Ох, что за павлины! Куда он делся, ума не приложу. Так жалко! А сапоги отец справил. Он штатской обуви не признавал, ходил всегда в сапогах. Со скрипом, м-мм… Сошел я с поезда и сразу на Красную площадь поехал. Иду, значит, сапогами скриплю, а вокруг народу, народу! Аж страшно. Не-е, думаю, надо назад возвращаться. Потеряюсь я здесь, затопчут. Только когда экзамены сдал, малость успокоился. А бедность какая была! Я себе первый свой костюм только к свадьбе справил. А женился я, мои юные друзья, в двадцать семь лет. И выделили нам в общежитии комнату, так-то. Как у Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Квартиру получил в тридцать пять… Так что я вам даже завидую.