— Чтобы управлять самолетом с такой поразительной точностью, убийца должен хорошо знать эти модели.

— Наверное, — согласился Лейбовиц. — Практика — всему голова. Возможно, он тренировался дома. А возможно, прямо на пляже.

— Возможно.

— А что известно о погибшем?

— Если это все-таки Хасбрук, то он был образцом добропорядочного человека, — сказал Бронте. — Его все любили. Вредных привычек не имел.

Сантомассимо обернулся. К ним подходил дактилоскопист, державший в руке карточку. Сантомассимо никогда не интересовался у сотрудников лаборатории, что они делают потом с такими крошечными останками жертв, как, например, палец. Не выбрасывают же их просто в печь.

— Это он, лейтенант, — сказал дактилоскопист. — Отпечатки, снятые в машине и офисе, идентичны отпечаткам найденного пальца.

— Ну что ж, — усмехнулся Лейбовиц. — Половина дела сделана.

— М-м? — промычал Бронте.

— Теперь вы знаете имя жертвы.

Только к девяти вечера Сантомассимо собрал все имевшиеся сведения по делу, чтобы представить их капитану Эмери. На стоянке машин и в некоторых кабинетах горел свет, но в подвале и в самой лаборатории было темно, и лишь длинный металлический стол освещался рядом мощных ламп. На столе небольшими кучками был разложен мусор, собранный на побережье, и каждая соответствовала определенному участку пляжа.

Помимо Сантомассимо и Бронте в лаборатории находились детектив Хейбер и суровый капитан Эмери. Отбрасываемые ими тени пятнами ложились на стол. Они были похожи на рабочих, вышедших ночью на поле стадиона «Доджер».

Эмери грузно переминался с ноги на ногу. Ему было за сорок, и за двадцать три года службы он многое повидал. Эмери ненавидел психов. Он мог понять склонность к насилию или непомерную жадность, которая толкает человека на преступление. Но психопаты выводили его из равновесия. А убийство при помощи игрушечного самолета было и вовсе за пределами его понимания. Сантомассимо, отхлебывая из пластикового стаканчика черный кофе, двигался вдоль стола. Свободной рукой он указывал на разделенные лентами кучки мусора, пахнувшие так же отвратительно, как и вся прочая грязь этого больного мира, которую полицейская система, не жалея времени и сил, собирала и утилизировала, не всегда понимая, с чем, собственно, она имеет дело.