– Может быть, вам следовало бы открыть ресторан?

– Если бы я не знал, что ты наверняка попытаешься растолстеть в кредит, то так бы и сделал, – ответил Уоррен.

Уоррен и Рик учились вместе сначала в средней школе Ламара, затем, в 1977 году, были выпускниками Остина, а впоследствии одновременно заканчивали южнотехасский юридический колледж в Хьюстоне. Рик стал адвокатом, специализирующимся на делах, связанных с наркобизнесом, и свои гонорары получал буквально на вес: по 500 долларов за марихуану, по 5000 – за кокаин. Он был владельцем четырех скаковых лошадей, которые содержались в конюшне близ Луизианы. Двух из них он назвал именами своих детей. Третья получила прозвище Золото Акапулько, а последняя – Белая Леди.

Однажды, после очередной вечеринки, Уоррен выманил Рика на открытую террасу.

– Положим, один раз я допустил промах, но ведь я все еще прекрасный адвокат. Неужели люди не помнят этого?

– Как мне представляется, – сказал Рик, – твои потенциальные клиенты, должно быть, думают, что некоторые судьи немного предубеждены против тебя. И, вполне возможно, что так оно и есть. Каждый мечтает получить какое-то преимущество, а не то, что может послужить помехой. Я понимаю, что это бред собачий, но людей не переделаешь.

Уоррен понял: Рик обо всем этом что-то слышал. Может быть, он, Уоррен, действительно стал бы помехой для клиента. Эта мысль неприятно поразила его.

Возможно, мне недостает твердости. Именно это, как он догадался, и пыталась тогда сказать Чарм. Вполне вероятно, что для моей профессии требуется обладать дубленой кожей и вовсе не иметь сердца. Уоррен вспомнил об одном полузащитнике из “Хьюстон ойлерс”, которого несколько лет назад он защищал в процессе по делу о хранении наркотиков. Футболист сказал ему:

– Видите вон тех новичков из тренировочного лагеря? Они появляются на поле в семь часов утра и бегают кругами до семи вечера. Что касается меня, то я прихожу сюда в десять и уже в три иду домой. И они все равно выдыхаются, а мне хоть бы что. Они просто не в состоянии сообразить, в чем дело. Понимаете, о чем я говорю? У них нет чего-то – не знаю, как назвать, – что есть во мне.