- Три. - Кочегар показал три пальца. Пальцы у него были толстые и короткие. - Следуй, Петров, за мной. - Он вывел его в коридор прямо к двум дверям - "М" и "Ж".

Девочка раскладывала пельмени по тарелкам. Она улыбнулась Петрову как виноватая. Мальчишка нахмурился, стараясь скрыть голодное нетерпение. "Сейчас в горячую пельменю вонзится, и зубы у него заноют. Нет бы подождать, подуть. Не понимают - торопятся. А от горячего портится эмаль". Спина у девочки была гибкая, узкая, и узкими были бедра, затянутые в джинсы. "Может, поэтому они все теперь длинноногие - плоть в длину формируется по джинсам. Что они теперь по литературе-то изучают? Лермонтова? "Пускай она поплачет, ей ничего не значит..."" Последняя фраза привела Петрова в смятение своей болезненной несправедливостью, ему захотелось побежать, купить ребятам чего-нибудь сладкого или ветчины свежей, но денег у него не было.

Петров ткнул пальцем в буквы "М" и "Ж".

- Это у вас строго по нормативам?

- Не сомневайся, - сказал Кочегар. - Проверяй дальше.

На других дверях были прибиты таблички: "Помещение No2" и "Помещение No3".

Кочегар постучал в дверь с табличкой "Помещение No2". Громко позвал:

- Емельян Анатольевич! Емельян Анатольевич! - И пояснил, ковыряя для убедительности у себя в ухе: - Глухой как пень. - Когда дверь открылась, сделал вид, что чешет висок.

- Да уж знаю, что вы меня дразните, - сказал высокий, наклоненный вперед, седой, виноватый мужчина. - Это от тишины. Здесь тишина такая, словно создатель еще не сотворил Еву.

И тут же, как бы самосотворясь, из-под его руки вынырнула женщина. В красных джинсах. В синей майке с белозубым певцом на груди. Туфли на высоком тонком каблуке у нее были желтые. Длинные пластмассовые бусы в несколько рядов - розовые. Лицом она была некрасивая, рыжеватая.

- У Люси душа прекрасная, - сказал наклоненный вперед Емельян Анатольевич.