Все свои обязанности сестра Винченция выполняла не без скрытого удовольствия. Монахиня считала дона Лучиани хорошим человеком, относившимся к ней всегда сердечно и приветливо, и считавшим ее скорее подругой, нежели прислугой. Потому и позвал с собой, когда его назначили на новое место. От всей этой пышности и показного великолепия дону Альбино делалось неуютно. Он не был из тех, кто способен наслаждаться материальным богатством, призванным лишь искушать род людской. Все интересы нового папы лежали в сфере духовной. Конечно же, порой необходимо заниматься и практическими вопросами, однако это необходимо лишь для того, чтобы облегчить жизнь ближних, сделать ее приятней. «Со временем, — думал дон Альбино, — придется заказать новый дом, по собственному вкусу… или по вкусу других».

И года не прошло с тех пор, как сердечный приступ уложил сестру Винченцию на больничную койку. Монахиня осталась глуха к советам врачей, строго-настрого запретивших возвращаться к работе (самое большее, что позволялось — следить за работой других, да и то сидя), и по-прежнему прислуживала Лучиани лично.

Несмотря на свой добродушный нрав, сестра Винченция хмурилась при всякой просьбе отказаться от милых ее сердцу повседневных дел. Нравилась ей и обязанность нести по темному коридору кофе, невзирая на сумеречные страхи. Разумеется, чтобы выполнять эту работу и быть поближе к дому дона Альбино, монахине пришлось перейти в приход Марии-Бамбини, в ведении которого находилась папская резиденция. Мать-настоятельница Елена и сестры Маргерита, Ассунта Габриэлла и Клоринда обошлись со вновь прибывшей очень любезно, хотя ни одна из них и не имела никакого отношения к повседневным бытовым делам дона Альбино. Об этом человеке заботились лишь добрые, умелые руки сестры Винченции. Оказавшись перед дверью в личные покои дона Альбино, она поставила поднос на кофейный столик. Деликатно постучала костяшками пальцев.