Они свернули за угол, и он слегка, вздохнул: отпустило мучительное давящее ощущение в животе.

— Будь добра, прикури мне сигарету, — попросил он, чувствуя, как по телу разливается тепло.

Она подала ему сигарету и продолжала беспечно болтать:

— Что станется с моей мамой, когда она узнает: я на целую неделю отправилась в путешествие с мужчиной, даже не обрученным со мной?..

Он краем глаза наблюдал за ней и видел, как она улыбается.

— Я думаю, твоя мама не Узнает. А раз так, ничего страшного с ней не случится, — парировал он.

— Быть может, она бы поняла меня, — не унималась Барбара, — если бы а встречалась с князем, с европейцем. Но с обыкновенным мистером…

— Знаешь, что я думаю? — перебил он.

— Не-ет… — она удивленно повернулась к нему. Страшное напряжение оставило его и сменилось возбуждением, таким сильным, что Чезарио едва не застонал от боли в связках бедер и живота. Он взял ее руку и положил себе на затвердевшую плоть. Беспечная улыбка мигом слетела с ее лица. Он смотрел ей в глаза… Мгновение ей чудилось — века глядят ей в душу… Но лишь мгновение — и снова будто дымкой затянуло его зрачки.

— Так вот, я думаю, что твоя мама — сноб! — проговорил он торжественно, и они оба расхохотались.

Дорога свернула в туннель Мидл-Таун. Отсюда до аэропорта была прямая дорога. Теперь они молчали. Чезарио автоматически управлял автомобилем, а мысли его были далеко. Он думал о своем доме в Сицилии и о том, что всего несколько дней, как он возвратился оттуда, а кажется, будто прошли долгие годы…

И как это вышло, что дон Эмилио стал его «дядей»? Шейлок! Он хмыкнул про себя. Интересно, что теперь думает «дядя»?

Там, позади, остался мертвый человек. Долг выплачен. Впереди — еще двое. В счет доходов, полученных им за двенадцать лет. Три жизни за одну. Чезарио снова хмыкнул. Такими процентами должен быть доволен самый скаредный ростовщик.