Люди перед ним продвигались вперед мучительно медленно — пара шагов вперед, багаж за собой, остановка; еще шаг и короткая пауза в разговорах, багаж за собой, остановка…

В первый раз глаза Уилсона задурили, когда ему было лет девятнадцать-двадцать. Тогда он перепугался насмерть. Думал, каюк, опухоль мозга. И что слепота — необратимая. Но в больнице сделали томографию мозга и успокоили. Диагностировали крайне редкую «офтальмомигрень», о которой врачи знали только то, что ее вроде бы провоцирует стресс. Соответственно и в медицинской литературе Уилсон не нашел никаких вразумительных советов — только некоторое утешение для тщеславия: все сходились на том, что болезнь поражает в основном людей, которые обладают исключительными умственными способностями.

Так или иначе, чертово сужение зрения и внезапное отупение не были чем-то страшным. Всего лишь кратковременная неприятность, которая не причиняла никаких разрушений в его гениальном мозгу. Эту напасть следовало попросту мужественно переносить. Головная боль неприятная, но терпимая, приступы случаются несколько раз в год и длятся не больше получаса. Уилсон научился не дергаться и не паниковать и более или менее спокойно «пересиживать» припадки.

Подлость болезни заключалась в том, что приступ случался как раз в важнейшие, решающие моменты жизни — когда, невзирая на стресс, требовались предельно чистая голова и максимум концентрации. И пережидать в этой ситуации было чудовищно трудно.

Впрочем, он всегда справлялся. Скажем, на университетском футбольном поле, когда Уилсон блестяще отработал три молниеносных паса, даром что видел мяч словно сквозь замочную скважину и за пеленой золотого дождя. Или в комнате для допросов, когда прокурорская волчья стая обещала оттянуть его по полной программе, если он не начнет сотрудничать. Ни болельщики на трибунах, ни следователи — никто не заметил, что перед ними полуслепой и полуневменяемый.