– Простите, я…

Слова застряли у нее в горле. Подобный каприз природы нередко накладывает губительный отпечаток на внешность, но, взятые в отдельности, эти глаза невольно притягивают взгляд. У Джима Маккензи от рожденья левый глаз был черным, а правый – цвета морской воды в тропических морях.

Женщина выпрямилась; ей было явно не по себе. Улыбка сползла с лица, а в глазах появился свет, какой бывает у людей перед погружением в гипнотический транс.

– Прошу прощенья, Дикки такой активный ребенок…

– Вот и хорошо, мадам. Верно, Дикки?

Он улыбнулся малышу, не глядя на мать. Дикки, обретя уверенность, ответил ему улыбкой. Джим решил, что инцидент исчерпан, и двинулся дальше, чувствуя женский взгляд, сверлящий спину. Игра, старая как мир, но некоторым она еще доставляет удовольствие.

Джим давно привык к впечатлению, которое производит на противоположный пол. Впервые осознав это, он сделал его своим оружием, маленькой местью за полукровное происхождение от белого отца и матери, представительницы самого многочисленного коренного племени Америки, за детство и юность в резервации навахов.

Кто-то когда-то сказал, что глаза – зеркало души. В его случае это прямое попадание. Взгляд Джима был, по сути, отражением его жизни. Он вечно ощущал себя не у места, словно плыл по реке, не думая приставать ни к одному из берегов. Порой его тянуло в ту или другую сторону, хотя он понимал, что и там и тут окажется чужаком.

Не белый, не индеец, и даже глаза разные.

Джим толкнул стеклянную дверь и, шагнув на улицу, оставил невеселые мысли в искусственной прохладе и полутьме аэропорта.

А снаружи его встретили солнце и Чарльз Филин Бигай.

Старый навах стоял возле белого «вояджера» с эмблемой высокогорного ранчо «Высокое небо» на дверце. При виде Джима изборожденное временем и невзгодами лицо не изменило своего привычного выражения.