Железный человек. Когда он шел, казалось, слышалось позвякивание. Шамрон все знал про Габриеля. Что вырос он в земледельческом кибуце в долине Иезрил и страстно ненавидел занятие сельским хозяйством. Что был этаким одиноким волком, хотя к тому времени уже был женат на студентке по имени Леа Савир, изучавшей, как и он, искусство. Что у его матери хватило сил выжить в Аушвице, но она не смогла справиться с раком, сожравшим ее тело; что его отец тоже выжил в Аушвице, но не сумел уберечься от снаряда египетской артиллерии, разорвавшего его на куски в Синае. Из записей о военной службе Габриеля Шамрон знал, что он владел оружием так же хорошо, как и кистью.

«Ты смотришь „Новости“?»

«Я рисую».

«Ты слышал про Мюнхен? Знаешь, что там произошло с нашими ребятами?»

«Да, слышал».

«Тебя это не расстроило?»

«Конечно, но я расстроен не потому, что это случилось со спортсменами или на Олимпийских играх».

«Так что возмущение у тебя не прошло».

«Против кого?»

«Против палестинцев. Против террористов Черного сентября, которые разгуливают по свету с руками, обагренными кровью твоего народа».

«Я никогда ничем не возмущаюсь».

И хотя Габриель в то время этого не понял, сказанная им фраза скрепила его связь с Шамроном, и обольщение началось.

«Ты владеешь языками, да?»

«Несколькими».

«Несколькими?»

«Моим родителям не нравился иврит, поэтому они говорили на европейских языках».

«На каких же?»

«Ведь вы это уже знаете. Вы все обо мне знаете. Не играйте со мной».

А Шамрон решил сыграть и вытащить рыбку. Голда велела Шамрону «отправить мальчиков», чтобы уничтожить мерзавцев из Черного сентября, осуществивших эту кровавую баню. Операция должна была называться «Гнев Господень». И это не восстановление справедливости, сказал Шамрон. Это око за око. Это просто чистая месть.