«Каждому ученому, конечно, нужен помощник и ученик. Кто бы сейчас отгонял от забора мальчишек?»

Когда половина симфонии кончилась, Жуков перевернул пластинку на другую сторону и продолжал что-то записывать.

Перед концом симфонии Жуков встал, взмахнул травинкой, словно дирижировал, сказал: «Трам-пам-пам!» — и нажал кнопку.

Мы перенесли проигрыватель к джазовым грядкам. Я поставил пластинку «Вокруг света» и спросил у Жукова:

— Не надоело?

— Что вы! Я и не заметил, как время прошло. Почему она называется «Героической?»

— Наверно, так показалось композитору.

— Да-а! — тихо и с удивлением сказал Жуков.

Я пожал плечами.

Под джаз было веселее рубить дрова, и я колотил по обуху молотком и орудовал топором, двигаясь в ритме какого-то бразильского танца. Потом пошел посмотреть на горох, прослушавший симфонию.

«Мне она только мешала рубить дрова. А джаз не мешал. Наоборот, помогал. Наверно, поэтому в опытах ученых успешней вырос «джазовый» горох… Надо около каждого стебля вбить планки с делениями и еженедельно делать замеры…»

— Шеф! Шеф! — вдруг крикнул Жуков. — Сюда! Скорей! — Я подбежал к нему, перепрыгивая через грядки. — Смотрите! Как бы нам не попало!

Я залез на забор. Прямо на дороге, подняв тучи пыли, четыре пары танцевали под нашу музыку.

— Это — из десятого класса, — сказал Жуков.

— Включи погромче! — попросил один из танцующих.

— Обойдешься! — сказал Жуков.

— Включите, — сказал я, чтобы избежать нападения.

Тут фокстрот кончился и тоскливо заиграл аккордеон. Ребята пошли медленнее, а девчонки смешно полузакрыли глаза. Пыль немного улеглась.

— Тошно смотреть, — сказал я, — как они убивают время.

— Нам попадет за то, что отвлекаем их от работы, — сказал Жуков. — Вот идет Сенашкин. Снабжением и сбытом занимается. Это к нему в огород кто-то лазил.

Я увидел огромного человека, похожего на киноактера Бориса Андреева.