Мимо скакала на белой кобыле Наталья.

— Наталья! — взревел, раздувая ноздри, Новиков.

Наталья осадила лошадь так, что та встала на дыбки и заржала. Наталья улыбалась во весь рот и звонко прокричала:

— Эй, условно расстрелянный! На Индию пойдем?


...Эра стояла откинувшись, прислонясь спиной к наклоненной пальме. Шурка навалился на нее и целовал.

— Не надо, — просила Эра, громко и прерывисто дыша, и прижимала к себе Шурку крепче.

Глаза ее были закрыты, а Шуркины, наоборот, широко открыты. В стеклах его очков отражался огонь костра. Оттуда доносилась дружная и озорная песня:

“Когда же помрешь ты, милый мой дедочек?Ой, когда помрешь ты, сизый голубочек?”“Во середу, бабка, во середу, Любка,Во середу, ты моя сизая голубка”.

— Не на-адо... — страстно шептала Эра.

— Хорошо, — охотно согласился Шурка и с усилием высвободился из объятия.

“На кого оставишь, милый мой дедочек?На кого оставишь, сизый голубочек?”“На деверя, бабка, на деверя, Любка,На деверя, ты моя сизая голубка!”

— Знаешь, я сейчас смотрю — и вижу их, — глядя на костер, сказал Шурка.

— Кого?

— Наших. Может быть, они вот так же сидели здесь у костра и пели... Может быть, даже эту самую песню.

Эра громко вздохнула, открыла глаза и выпрямилась. Во взгляде ее на Шурку была досада и даже раздражение.

— У тебя маниакально-депрессивное состояние, ты не находишь?

Шурка не обиделся, он, кажется, даже не услышал.

— Понимаешь, Эра, это какое-то недоразумение... Гигантское недоразумение. Трагическое недоразумение! Это должны знать все, а... не знает никто...

— Ты все это выдумал, Муромцев, выдумал! — закричала Эра.

— Выдумал?! — с ликованием в голосе спросил Шурка.



14 из 132