— Да три пушки вместе с лошадьми в пропасть ухнули, — прибавил командир артполка пучеглазый Михей Зюзин.

— Мы поставлены в дурацкое положение, когда совершенно невозможно вести агитационную и пропагандистскую работу, — возбужденно зачастил Брускин. — Мы их ищем, мы оставляем им в каждом селении агитлитературу и продукты, а в ответ — стреляют, стреляют, стреляют!

— А что скажет товарищ Курочкин? — спросил лежащий на спине бледный Лапиньш.

Все посмотрели на усатого, в кожаном шлеме авиатора.

— Ежели мотор заведется, то взлететь я, конечно, взлечу. — Курочкин был очень серьезен. — С горочки столкнуть — и аэроплан на крыло встанет. Увижу я их сверху, могу. Могу и бомбу бросить. Ну а сесть, извините, некуда...

— Красноармеец Новиков по вашему приказанию явился, — доложил Новиков, пристально и серьезно глядя в глаза Лапиньша.

Тот криво, одной половинкой рта улыбнулся.

— Скажите, красноармеет Новиков, потему вы смеялись токта, на суте?

Иван улыбнулся.

— Смешно стало. Думаю, как это вы меня расстреляете, если мне до ста одного года суждено прожить и своей смертью помереть.

Все удивленно смотрели на Новика.

— Это что еще за предрассудки, Иван Васильевич? — добродушно спросил Брускин.

— А мне бабка-повитуха, когда я двенадцатым, последним из мамки выскочил, сразу про то сказала.

— Вы это помните? — Лапиньш даже приподнял голову.

— То-то и оно что помню. Да я сперва и сам не верил, а потом, как германцы меня стреляли, да не застрелили, а потом белые — и тоже никак... Вот мне и смешно стало...

— Скажите спасипо комиссару, — жестко сказал Лапиньш.

Иван кивнул.

— Вот я и говорю, конфуз бы случился...

— Новиков! — оборвал его Лапиньш. — Нато взять языка. Токо, кто стреляет. Возьмете — полутите эскатрон снова. Сможете?

— Ясное дело, смогу, — уверенно ответил Иван.