Омытые кровью башни Акры…

Ожил в памяти бой, вмиг вытеснив из нее закат… крики яростно сражающихся и звон оружия, жужжащие стрелы… опрокидывающаяся от крепостной стены высоченная штурмовая лестница, обвешанная гроздьями тел…

Остро заныла голова… Это булавой, вспомнил он. Ох, слава Богу, жив, шлем спас… Как смог выбраться из боя, и не помнит вовсе, видно, сознание потерял лишь на секунду, не упал сразу, не то затоптали бы.

Ясно теперь, откуда такой сон… И почему он один на берегу, так далеко от лагеря? Порыв штормового ветра сорвал пенный гребень с волны, брызнул Эдварду на щеку, и он вспомнил… Вспомнил?.. Он-то жив…

Днем погиб старый сэр Мэрдок Мак-Рашен, оруженосцем-сквайром которого до сего дня был Эдвард.

Эдвард болезненно поморщился, и, размышляя о своих напастях, уныло побрел к затянутому вдалеке дымом бесчисленных костров лагерю.

Не таким мнился ему там, в Англии, поход за веру! Реальность оказалась неизмеримо страшнее и грязнее наивных мечтаний доброго и глубоко религиозного мальчика. В его неискушенном воображении, в возвышенных рыцарских мечтах не лилась такая алая, такая тошнотворно пахнущая кровь, не кричали так отчаянно раненые, не скребли в агонии землю скрюченными пальцами умирающие…

Жестокость! Ничего, кроме нее! Она окружала здесь Эдварда со всех сторон… И свои и противник были одинаково безжалостны! И благо бы только к воинам… Женщины, дети, старики, пленные, раненые — всех рубили без разбору… Зачем?! Разве могли немощные воспрепятствовать святому делу?! Ну, здесь-то хоть иноверцев… А что творили крестоносцы совсем недавно на Кипре?! Грабили и насиловали таких же, как они сами, христиан! Он так и не сумел заставить себя привыкнуть к жестокости, к ее обыденности.