— Да нет, Олег Дмитриевич. Какие россияне? Они ж с юга перли, так? Что ж, по-вашему…

— А что, у «двадцать вторых» не хватит ресурса сделать маневр?

— Но не такой же, пан полковник, так ведь?

— Почему же, капитан? Допустим, так и так. — Он отбирает линейку и водит по большой оперативной карте театра военных действий. — Допустим, где-нибудь подальше нашего Змеиного они разворачиваются и…

— Зачем им такая сложность, Олег Дмитриевич? — В глазах Папёнова искорки.

— Ну… Ладно, капитан! Да понимаю я вашу мысль. Но конечно, если это и правда «Лансеры»… Хотя могут быть и «Сто одиннадцатые», да… Впрочем, нам бы заполучить их проводку от границы, тогда стало бы ясно, откуда вошли. И ведь не могу добыть такую простую вещь, не шлют из штаба, представляете?

— О чем и речь, пан полковник, — соглашается Папёнов. — Закурить разрешите?

— Конечно, капитан.

— Между прочим, Олег Дмитриевич, — говорит, затягиваясь «Прилуками», Папёнов, — могут быть не только снимки. Мы ж вроде свалили, одного. Так что где-то возле Белой Церкви что-то должно валяться на земле-маме.

В двери кабинета стучат. Старлей Первушин напрягается, со смешной в других обстоятельствах торопливостью выдергивает из кобуры ПМ.

— Разрешите, пан полковник? — В проем заглядывает старший лейтенант ВВС. Он тоже при кобуре. В этом мире уже началась паранойя.

— Давай, Бояндин! — подзывает его Добровольский широким жестом радушного хозяина. Жест не стыкуется с обстоятельствами — он бы оказался впору при застолье, но такого счастья, кажется, не предвидится. — Принес, что ли?

— Так точно, пан полковник.

Вэвээсник Бояндин ставит на стол истертый независимостью и, похоже, даже перестройкой портфель. Извлекает наружу книгу с вклеенными снимками. Да, выходит, секретчики у авиаторов не спят и не волынят. Налет был только намедни, а здесь уже все подшито, пронумеровано.