— Погоди, а деда звали?..

— Герман Таль. Влиятельный был…

— Ну конечно! — перебил Константин. — А я думаю, что за телеграмма! Я не понял кому… В каюте у меня, в архиве. Как отплыли, принесли… Жив Герман Таль. Была операция. Но пришел в себя… вот ведь история. Пойди обрадуй мастера. Да, и пусть за телеграммой зайдет.

Когда рулевой Квочер удалился, учетчик обратился к Константину:

— Месье Рум, конечно можно перепроверить, но телеграммы не было. Сейчас пересмотрю записи, но и на память: на момент отплытия пришло восемьдесят пять…

— Пиши, — устало сказал Константин. — потом отпечатаешь на нужном бланке.

Послано главным врачом городской больницы, вторым советникам министра здравоохранения Пильманом Карлом Бриксом. Уведомление. Двадцатого июня в четыре утра в состоянии больного Германа Талля произошли изменения. Появился нитевидный пульс, дежурная медсестра зафиксировала сокращение голеничной мышцы. В четыре тридцать: расширение зрачков, подергивание нижней челюсти. В пять утра больной пришел в себя. В шесть утра самовольно покинул больницу. Попутного ветра, господа!

— А поверит? Месье Константин.

— Мастер штурвала? Вы сомневаетесь?

"Вот чем занимаюсь. Ничего не поделать: Сейчас обострять нельзя. Чувствуют, руки выкручивают. Ничего-ничего, через неделю я вам вспомню".

— Следующий.

— Второй электрик Пиркс. Месье Константин, у нас проблема с палубным освещением: кабель забрали вниз, а другого нет. И лампочки… — не договорил, замер, глядя куда-то в сторону.

Константин заметил, что все в очереди, и те что за ней повернули головы, стало тихо.

— Доброе утро, месье Константин.

— Весьма, капитан Женьо.

— Мне бы вас отвлечь на минуту.

Картограф кивнул, не спеша, поднялся.

Появление капитана на палубе — событие. "Старшие", за исключением Рума, поднимались сюда редко, раз-два, в неделю; капитан, на память картографа, захаживал сюда всего — раза четыре. Дожидаясь, он склонился над фальшбортом, уперся в него локтями, устремил взгляд в даль. Константин встал рядом, спиной к борту, закурил, скрестил руки на груди.