Сын: Это представляет дело в другом свете. Какое облегчение! Папа, мне намного лучше. (Смеется немного истерично.)
Отец: Подожди, сын. Это еще не все. Я видел, как твоя мать теряет свою индивидуальность и становится всего лишь моей тенью. И я допускал это, потому что так было легче жить. Я с беспокойством и чувством вины видел, что ты разрушаешь свою жизнь, и я никогда не пытался сблизиться с тобой, рассказать правду о себе, которая, возможно, помогла бы тебе.
Сын (озабоченно): Ты заходишь слишком далеко, отец. Тебе не стоит обвинять себя за...
Отец (игнорируя сочувствия): Я действительно наслаждался твоим восхищением. Ты был таким хорошим зрителем. И потом, спустя многие годы, вместо того, чтобы обратиться к окружающему* миру, я потерял интерес ко всему, кроме своих портретов. В конце концов жизнь сыграла со мной злую шутку, посвятив себя им - я создал для себя ад. Наказание для человека видеть, что он совершил, и страдать. Из-за невозможности что-либо предпринять страдания эти усиливаются, и нет возможности забыться хотя бы на минуту (его голос становится еле слышным). Десять лет бесконечных закатов и рассветов наблюдал я глазами многочисленных героев с портретов, статуй, фотографий. Я видел этот умирающий дом и сад, наблюдал за твоей матерью, проводящей день за днем словно во сне. Смотрел, как ты растрачиваешь свою жизнь, являясь невольным свидетелем разрушения человека...
Сын (опять сердито, злясь на себя): Хорошо, не надо мне жаловаться. Я не виноват в том, что ты таи постарался, изображая себя. И все твои изображения подвергаются проклятию. Другой человек был бы счастлив, будучи проклят всего один раз. Я ничем не могу тебе помочь.
Отец (дьявольски ухмыляясь с изображения Мефистофеля, выглядывая из-за кустов напротив Гамлета): Нет, можешь. Сломай нас, сожги нас! Раствори нас! Предай нас забвению! Уничтожь нас!
Сын (вбегая назад в дом, потому что говорящие изображения в доме менее жутки, чем в саду): О Боже! Как я ждал этого! Сколько раз я думал об этом доме как о старом, заплесневелом музее, загроможденном тщеславием одного человека.