Меж рядами придворных он теперь ходил так, словно сквозь хребет продернули пересохшую розгу.

Ложи блистали - на персях избалованных б... было выставлено все злато Рима, какое не досталось кинедам - но и те кишели во множестве, сверкая и дребезжа голосами и побрякушками. Их содержатели вели себя скромнее. Корнелий еще удивился, с чего непотребная публика оказалась по соседству с императорской ложей, и вдруг сообразил, что ложа его - вовсе не императорская, императорская - напротив, через арену, и она задернута алой занавесью.

Над гудящей голосами каменной чашей Цирка волновался алый шелковый тент. Выше краев чаши был глубокий вечер, почти ночь - но здесь, внизу, двурядьем светочей был очерчен каждый ярус, и в пять рядов огни опоясывали арену, которую спешно ровняли граблями и разметали метлами чернокожие полунагие рабы. Здесь, внизу, было светло - только стены Корнелиевой ложи пугающе чернели, сложенные из шершавого стылого камня, сквозь который, казалось, вот-вот просочится вода. Одинокое кресло стояло в квадрате красноватого света так далеко от парапета, что Корнелию прошлось встать и подойти, чтобы увидеть всю арену, с которой уже убегали рабы.

Императорская ложа была все еще задернута.

Ах вот почему: Аврелия выехала на арену сама. Этого и следовало ожидать.

На ней был костюм Калигулы: парик, тиара и гибкая наборная броня хитрейшей работы - разогнав коня по кругу, она сползла с его спины и прогнулась так, что пробороздила пальцами правой руки песок. Корнелию случалось видеть такое, но он никак не ждал, что Аврелия владеет варварским искусством наездницы.

Ярусы взвыли. Это был непристойный, алчный вой - словно бы они требовали всадницу и коня на съедение. Из-за борта арены ей бросили кнут. Она крикнула "а-хой!", и ворота под императорской ложей распахнулись, извергая... зверей?