Это были женщины. Самки.

До предела распертая спелыми соками плоть не тряслась и не прыгала, а словно плясала на крепких костяках, должно быть, таких же сахарно-белых, как их оскалы. Он были голодны - тем изнуряющим голодом, который не забыть за рукоделием, не усмирить беседой, не заглушить молитвословием. Этот голод гонит укутанную покрывалом патрицианку в портовый лупанарий, бросает честную девицу в объятия волосатого поденщика, приводит едва налившуюся отроковицу на циновку к рабу.

Только эти явно привыкли не отдаваться, а брать мужскую плоть в алчные тиски своих нижних уст.

Щелкнул кнут. Началось действо.

На золотисто-алом истоптанном шелку трижды просеянного песка они танцевали, кувыркались, походя ласкали друг друга, разминая груди или запуская пальцы меж ягодиц. Иные пытались пристроиться к коню, и удостаивались кнута. Но то была разминка - потому что ворота снова открылись, пустив к женщинам громадного брылястого пса, из тех, которые не знают разницы между сукой, скамейкой и нагнувшейся кухаркой. Кобеля, однако, хватило только на пятерых из дюжины, да и те знаками показали, что он не удовольствовал их, как надо бы.

Следующим был жеребец.

Потом бык.

Потом толстая, с тяжко прогнутой седой спиной, обезьяна - эта, худо-бедно, ублаготворила всех.

Homo! homo! homo! homo!

Орали со всех сторон. И одуревший от огня и ора Корнелий, едва не поддавшись общему порыву, даже приоткрыл рот - но тут его ударило ужасом.

К этим сукам пустят человека. Мужчину.

Створки ворот расходились медленно-медленно...

Саркис!

"НЕТ!" - завопил он, закидывая ногу на парапет, как будто вмиг выросший ему по грудь, - "нет, нет, нет!" - он перевалился через камень, мешком полетел вниз, прямо в трескучее пламя ярусов, с ужасом понимая, что ничего, ничего не сможет сделать, ничего...

Удар спиной о бортик чьей-то ложи.

Вопль.

Чей?

Боги, где я?