Молодая женщина, потерявшая грудного ребенка, сцеживала в кружечку свое молоко. Она, когда было время, помогала Евдокии – стирала простыни, мяла, растирала и тихонечко поколачивала спину мальчика. Не зря же она закончила в городе курсы массажисток. Тот сначала тоскливо вздыхал или пищал, а потом уже довольно жмурился, как пригревшийся котенок, разве что не мурлыкал. И тетенька еще рассказывала ему сказки. Муж женщины был очень недоволен тем, что его жена "возится с каким-то подкидышем". Свекровь неожиданно заступилась за невестку и запретила своему сыну обижать ее. Вскоре Нюрка опять понесла, чем муж и его мать были довольны. Больше в этой семье дети не умирали.

Но некоторые откровенно не понимали старушку.

– И охота тебе с ним возишься, Дуня! – говорила тетка Евлампия, – Сдала бы в детдом и все дела!

– Ладо, сестрица, – отвечала ей Евдокия, – тебя бы дети сдали в старческий дом и все дела. И они довольны, и мне спокойнее.

– Ну, ты, Дунька, и ляпнешь! В старческий дом!

– Так и ты молчи! Седьмой десяток разменяла, а ума так и не нажила. Дите в семье должно расти, а не в приюте. Бедняжке и так досталось.

– Дуня, ты или дура или святая,- недоуменно пожав плечами, приезжая бабушка плавно выплыла из избы, – все на местечко в раю надеешься? Ну, давай, давай!

Вырастишь его себе на погибель! Семерых подняла и все равно одна кукуешь. Этот тоже оклемается и укатит восвояси. Это пока плохо ему, он смотрит на тебя щенячьими глазами. А вот как отляжет, так этот мальчишка даже не вспомнит о тебе.

Евдокия не стала спорить со злой родственницей – объяснить истины божьи этой клуше, все равно, что метать бисер перед свиньей.

Евлампия хотела написать донос на свояченицу, но она очень боялась. Да и что она напишет? Что в реке подобрали мертвую русалку и к ней непонятно ребенка – "не мышонка, не лягушку, а неведомую зверушку"? И что Сенька и Дунька держат его у себя, скрывая от Советской Власти? Ехидная старушка так ясно представила, как над ее донесением потешаются и рядовые милиционеры, и офицеры, и даже начальники.